– Да, мама. Люблю. И надеюсь убедить ее дать мне еще один шанс. Я очень изменился. Эти месяцы в Патагаме заставили меня понять, что я должен пересмотреть свои жизненные ценности. Я злоупотреблял любовью Эмили, которую она дарила мне так щедро, так легко, с такой готовностью. Она доверяла мне, а я обманул это доверие. Я был эгоистом, самовлюбленным эгоистом и воспринимал ее отношение как должное. Честно говоря, если она захочет убить меня, я не стану ее обвинять.

Сенатор Темплтон усмехнулся.

– Ты действительно изменился, – сказал он сыну. – И я тоже.

– Что ж, я уже работаю над этим, – улыбнулась Маргарет. – Но мне явно потребуется время, чтобы догнать вас двоих.

– Грустно, не правда ли? – спросил Шеп. – Надо было побывать почти на том свете, чтобы понять, каким безмозглым идиотом я был до сих пор.

– А мне потребовалось поверить в то, что мы потеряли тебя, – покачал головой сенатор. – Что ж, лучше поздно, чем никогда, понять свои заблуждения.

– Не может быть, чтобы это было слишком поздно для меня и Эмили, – тихо произнес Шеп, снова упираясь взглядом в пламя камина. – Этого просто не может быть. – Тяжело вздохнув, он поднялся с кресла. – Думаю, пора ложиться. День был долгим и тяжелым. Приятно думать, что наверху меня ждет удобная теплая постель. Ведь Эмили отправила всю мебель из нашего дома на склад и передала ключи от него моему адвокату. Он вручил мне инвентарный список. Эмили не забрала ничего из тех вещей, что принадлежали нам двоим. Ничего. Даже кресло-качалку, о котором она всегда мечтала и которое я подарил ей в прошлом году, когда ей исполнилось двадцать шесть лет. Я ясно вижу ее перед собой, сидящей в этой качалке. Она невероятно красива…

– Ложись в постель, сынок, – с нежностью произнес сенатор Темплтон. – Ты провел слишком много времени на ногах.

– Ты прав… Спасибо вам обоим. Вам пришлось несладко все эти месяцы, и я очень жалею об этом. Но я благодарен Богу за все изменения, которые произошли внутри нас.