Вот он, перед ней. Да, это был Шеп, улыбавшийся своей мальчишеской улыбкой, сверкающий белоснежными зубами, подчеркивающими его загар. У него были резкие черты лица, придававшие ему мужской шарм, перед которым не могла устоять ни одна женщина. Чувственные губы, квадратный подбородок, прямой нос, темно-карие глаза. И его волосы – русые, но казавшиеся почти белокурыми, выгорев на солнце, как всегда требовали стрижки. Он был таким высоким, таким широкоплечим, таким мужественным.

– Ты жив… ты жив… – повторяла Эмили, задыхаясь от рыданий. Поднявшись все-таки на ноги, она двинулась к телевизору.

Фотография Шепа исчезла, и на экране снова появился оживленный Боб Уильямс.

– Мы будем сообщать детали по мере их поступления. Корреспонденты нашей компании…

Эмили выключила телевизор. В комнате наступила тишина, но в ее голове продолжалась какофония голосов. Обвив себя руками за плечи, она медленно раскачивалась взад-вперед.

«Шеп жип… Шеп жив…» – снова и снова проносилось в ее мозгу. Единственный мужчина, которого она любила в своей жизни, не умер. Он жив. Человек, за которым она три года была замужем, жив. Мужчина, которому она сказала восемь месяцев назад, когда он не пожелал отказаться от своего намерения отправиться в Патагаму, что разводится с ним, был жив.

– О, Господи, эта ночь, – воскликнула Эмили, прижимая ладони к щекам. Она добралась до дивана и присела, вспоминая события той роковой ночи.

– Что-что ты сделаешь? – Шеп почти кричал, глаза его сузились. – Ну-ка повтори!

– Ты ведь слышал меня, Шеп. Я не могу больше так жить, – твердо заявила Эмили. – Не знать, сколько ты пробудешь дома, когда и куда уедешь и вообще, останешься ли в живых. Если ты поедешь в Патагаму, я тут же подаю на развод. Я не живу, я существую, ловя секунды до того момента, когда ты снова уедешь, а потом отсчитываю минуты до нашей встречи. За три года, что мы женаты, мы провели вместе в общей сложности не больше нескольких недель.