Кристина слушала. Она не отрывала взгляда от лица подруги и удивлялась про себя – куда же делась Ковалева Женька? Когда и почему на смену ей пришла эта взрослая, серьезная женщина? Столько морщин… Красивая, ухоженная – да, но уже совсем не молодая. И – как ни странно – пугающая. Нет былого огня в глазах, нет страсти в голосе. Рассказывает о себе тихонько, равнодушно. Словно было-нет – совсем неважно.

Плавно и легко лился рассказ, и параллельно ему в голове возникали вдруг картинки – словно смотришь фильм, и иногда нажимаешь на паузу, чтобы рассмотреть подробнее застывшие в молчании кадры.

Вот Женя в Москве – на лавочке близ Тимирязевского парка. Плачет навзрыд, кутаясь в холодную шубейку и мысленно прощаясь со всем светлым и хорошим, что может быть в жизни.

Вот другая картинка – крупным планом классически-красивое лицо девушки. Доброе и нежное. Уголки губ дрожат в улыбке, а в глазах – всепоглощающая любовь и нежность. Олеся.

Вот южное побережье – холодное, серое. Унылый двор не менее унылого частного дома. И старый дед, протягивающий свои руки всё к той же – невинно прекрасной девушке.

Вот волевые силуэты двоих мужчин – они курят, стоя в трясущемся тамбуре вагона и перешучиваются со слегка удивленной и какой-то затравленной Женькой.

Картинки меняются, одна за другой, и заставляют сжимать губы, чтобы не заплакать: женщина, сидящая на коленях перед экраном монитора. Породистое лицо красивой, но жестокой стервы. Серость. Боль. Пустота. И – финалом – белый обелиск с золотыми буквами.

И снова пустота. Миллионы разных лиц: Реузова, Мясничный, Серега, Янка, Макс, Костик и Лена, и – вдруг Лёка…

– Как Лёка? – вскинулась Кристина. – Жень, вы что… виделись?