Наконец Стоун прервал поцелуй.

— Стоун…

Он сделал глубокий вдох и попытался заставить свое тело расслабиться, но запах Мэдисон щекотал ему ноздри, сводя на нет все его попытки.

— Да?

— Это плохо, правда?

— Ты же не слышала, чтобы я жаловался, Мэдисон.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Да, это он понимает.

— Если я буду считать так, как ты: что мы должны думать только о твоей матери и дяде Кори, а не друг о друге, тогда мне придется согласиться с тобой, что это плохо, так как время чертовски неподходящее. Но если я буду придерживаться своего мнения, что происходящее между твоей матерью и моим дядей — их дело и что мы можем полностью сосредоточиться на нас с тобой, тогда я скажу, что это хорошо.

Произнося эти слова, Стоун невольно вздрогнул. Его обуревали противоречивые чувства, с которыми он не привык бороться. Внезапно у него возникло ощущение, что он потерял ориентацию. Его охватило душевное смятение.

Женщина, которую он держит в своих объятиях, опьяняет, как самое крепкое виски.

— Я предоставлю тебе, Мэдисон, решить, как мы поступим. Поспи, и утром скажешь мне, к какому решению ты пришла.

Наклонившись, он поцеловал ее снова — нежно, но так же страстно, как перед этим. Затем открыл дверь и вышел в холодную темную ночь.

Утром, черпая силы в решениях, которые она приняла ночью, Мэдисон открыла Стоуну дверь. Она увидела устремленный на нее взгляд черных глаз и мгновенно почувствовала, что колеблется, задавая себе вопрос: как я могу спрятаться за свое решение и не допустить того, что может произойти между нами?

Из двух решений, которые приняла Мэдисон, это было самое трудное, и, взглянув на сильного, полного энергии и сексуальной привлекательности мужчину, она поняла, что выполнить его ей будет очень трудно.