Теперь же, глядя на смущенную Маринку, Андрюша ловил себя на том, что 'выбрасывать' вот эту легкую добычу ему почему-то не хочется. Да, она досталась ему практически даром, без особых стараний, без борьбы, без долгих ухаживаний и уж совсем без обещаний. По идее, он даже имя ее не должен бы помнить, ведь именно с целью не напрягать особо память он и пользовался всеми этими ласковыми прозвищами типа 'Маленькая', 'Сладенькая', 'Киска', 'Детка' и прочее. Однако ему почему-то доставляло необъяснимое удовольствие просто смотреть на нее, видеть ее смущение, ловить на себе ее молящий о пощаде взгляд, кричащий шепотом: 'Пожалей, не мучай, не смотри на меня так!'

Раньше он никогда не провожал всех этих 'Кисок' и 'Деток', независимо от того, где их 'окучивал' — дома ли, на даче. И какая ему разница, что уже поздно и последняя электричка может запросто махнуть девочке на прощание хвостиком? Это их проблемы, прекрасно знали, на что шли. Но почему-то Маринку не хотелось отправлять одну на станцию, да еще и мокрой дождливой ночью. Больше того, Андрей не сможет оставить ее одну и на вокзале: мол, до города я, как и обещал, довез, а дальше, детка, давай сама. Нет, он обязательно проводит ее до самого дома. И не только проводит. Уже в парадном он будет долго терзать ее в объятиях, мучая ее и себя, заранее зная, что продолжения не получится, и тем не менее даже от такой вот 'неоконченной пьесы' будет получать дикий восторг. К чему бы это?

А Маринка, уставшая уже отворачиваться от его пристального взгляда, ловящая его даже в окне вагона, словно в зеркале, взмолилась уже вслух: