Похоже, в отличие от них у шотландца не было столь благородных намерений, поскольку, несмотря на явное увлечение Абриэль, он старался держаться в стороне. Вот и сейчас он стоял рядом с королем Генрихом на другой стороне парадного зала. Высокий, сильный, в берете и пледе, он был уже не так молод: возможно, лет тридцати или немногим больше. Но не только внешность и впечатляющий вид мускулистых плеч выделяли его из толпы аристократов, собравшихся подле короля, чтобы поговорить и подождать объявления ужина. Он словно распространял атмосферу уверенности, которая казалась неотделимой от него.

По крайней мере так считала Абриэль, которой было трудно судить наверняка: ведь она до сих пор не слышала от него ни единого слова и видела только на расстоянии среди шума и суеты переполненного зала. Другие мужчины заговаривали с ней о чудесном вечернем воздухе, показывали сокровища и картины, выставленные под светом тысяч свечей, но шотландец ни разу не попытался подойти к ней. Подобная сдержанность задевала девушку, и это ей не нравилось. Но чего ей ожидать от чужака, иностранца, посланника короля Давида Шотландского, чья преданность была отдана тем, кто столетиями разорял земли северной Англии, в которых она росла и воспитывалась?

И вообще ей не стоило тратить время, думая об этом человеке, особенно в столь незабываемый вечер. Сегодня ее волновали куда более важные дела, поскольку слова короля решат ее судьбу, определят, будет ли ее жизнь полна радости или отчаяния. И сможет ли она выбрать мужа из лучших представителей знатных родов.

Абриэль отвернулась и направилась к отчиму и матери, чье волнение наполнило ее гордостью. Столько должно случиться в эту ночь: награда Вашелу, верному слуге короля, и трогательное событие, воскрешавшее мучительные воспоминания. Церемония признания доблестей Бервина Харрингтона, отважно сражавшегося в крестовом походе, должна была состояться в этот вечер, и король Генрих считал, что такая честь должна быть оказана не только ее покойному отцу, но и другим, сражавшимся в этой кампании.