— Эй? Есть кто-нибудь? — Замираю на пороге чудного дома, в котором все до мелочей не как у нормальных людей, и прислушиваюсь. Никто не отзывается. — Бобби! — кричу я, осторожно проходя к кухне.

В ней никого, но на столе, покрытом странного вида скатертью, стоят немыслимых форм четыре кружки с остатками чая и ваза с неровными, будто отколотыми, зубчатыми краями, а в ней одинокий кекс. Прохожу к розовой в горошек плите и притрагиваюсь к чайнику. Он еще теплый, стало быть, хозяева где-то поблизости. И парадная не заперта…

— Бобби?!

Откуда-то со стороны заднего двора до меня вдруг доносится заливисто-счастливый детский хохот, и я, сама не понимаю почему, на миг замираю. Что меня так удивляет? Задумываюсь. Смех звучит все ближе и все сильнее чарует. Ловлю себя на том, что вслушиваюсь в него с любопытством и странной жадностью, и вдруг понимаю, чему так изумляюсь. Дело всего лишь в том, что я давным-давно, а может, и вообще никогда не слышала в этом городе настолько свободно льющегося, такого беззаботного смеха.

К нему примешивается другой, куда более низкий — явно моего брата. Сознаю, что, заслушавшись, позабыла, для чего сюда пришла, и усмехаюсь.

Прохожу к черному ходу и выглядываю на улицу. Погода сегодня далеко не из приятных. Солнце то показывается, то прячется за рваными серыми облаками, и с самого утра моросит противный дождь. В такие дни самое то сидеть перед камином, даже если он ненастоящий, и раздумывать о жизни. Или читать детям сказки, в крайнем случае смотреть с ними мультики — никак не носиться с хохотом по двору. Но в этом доме, говорю же, все шиворот-навыворот…

Вижу выбегающего из-за сарая брата и столбенею: его лицо, как у индейца, расписано разноцветными полосами, одна девочка сидит у него на плечах, вторую он держит вниз головой, в волосах обеих желтеют одуванчики. Все трое умирают со смеху.