— Почему? — слетает с губ вопрос.

Бобби улыбается. Теперь снова живой и светлой, только немного печальной улыбкой.

— Потому что из всей нашей семьи ты больше других заслуживаешь счастья.

Глупо и нервно хихикаю, окончательно заходя в тупик.

— Что ты такое говоришь?

— То, что думаю, — просто отвечает Бобби.

Смеясь качаю головой.

— По-моему, счастья… во всяком случае больше, чем я, достойны такие добрые люди, как мама. Или такие принципиальные, как отец. Или…

— Мама добрая до такой степени, что мне нередко кажется, что она просто-напросто прячет под кажущейся добротой неуверенность, трусоватость и даже недалекость.

Я ахаю, но Бобби не дает мне сказать ни слова и продолжает:

— Отец сухарь, Хэлли вообще пока не знает, чего ей нужно от жизни. А обо мне и говорить нечего. — Он смеется и добавляет: — В тебе же всего в меру. И, кажется, ты из тех, кто не способен на подлость.

Приоткрываю рот, собираясь многословно возразить, но Бобби поднимает руки и то ли в шутку, то ли всерьез говорит:

— Только ты уж не сдавай меня. Не рассказывай ни про «сухарь», ни про «недалекость». По рукам?

Киваю, задыхаясь от смущения, благодарности и все той же разгоревшейся любви к брату.

— Конечно.

— Я ведь могу ошибаться, — весело добавляет он, выглядывая в окно. — Ты только посмотри на них!

Я приближаюсь к нему и гляжу сквозь оконное стекло на Лулу и Синтию. Теперь на них длинные, украшенные бахромой и кисточками яркие платья, а головки обвязаны легкими платками.

— Красавицы, — бормочу я, любуясь больше не нарядами, а одухотворенными и живыми детскими лицами.

— Ага! — с гордостью поддакивает Бобби, будто речь о его родных дочерях. Он поворачивается ко мне и повторяет доверительно-радостным голосом: — Ты приезжай к нам. Лучше когда Сара будет дома.