К тому же он был единственным в этих краях агентом по недвижимости, о чем Виктории Скотт предстояло вскоре узнать. Он знал, что не сможет найти ни одного желающего купить ее владения. У жителей Старка было и так достаточно земли и не так много денег. Когда она приедет, он сделает ей некое предложение — на его взгляд, хорошее и очень щедрое предложение, поскольку сам он очень любил эти двенадцать акров леса, простирающиеся до Игл-Крика.

Из середины папки Мэтт вытащил старую фотографию Виктории с ее теперь уже покойной матерью, где Тори была запечатлена неуклюжим подростком. Две светловолосые головы были склонены друг к другу, руки сплетены, как у лучших подружек. Много лет Мэтт равнодушно слушал рассказы Люсинды о Тори, ее единственной родственнице, которую она считала пленницей Нью-Йорка, хранящей в сердце частичку Миннесоты. Поскольку Люсинда никогда не была замужем и не имела детей, она мечтала забрать Тори из Нью-Йорка и вернуть ее к чистому воздуху и густым лесам родного штата. «Как только Тори увидит красоту и простоту жизни в Старке, — убеждала Мэтта Люсинда, — она покинет опасный грязный город и вернется к своим корням».

«Ну да, конечно, — подумал Мэтт. — Захочет ли режиссер с телевидения отказаться от многообещающей карьеры ради замшелой старой фермы, полной кошек? Весьма сомнительно».

Наверное, ему следовало бы подчиниться здравому смыслу и самому принять необходимые меры. В конце концов, он мог бы найти новые дома для кошек, организовать продажу недвижимости по телефону и факсу и проследить, чтобы личное имущество Люсинды досталось в подарок ее друзьям, которые будут действительно ценить его.

Но это противоречило бы последней воле Люсинды. Она очень хотела, чтобы Тори прилетела сюда, надеясь, что сложности с наследством продлятся достаточно долго, чтобы девушка успела влюбиться в Миннесоту. Мэтт не мог пойти против желания своей соседки, хотя и без всякой радости ждал предстоящей встречи с преисполненной собственной важности городской девицей.