И Пашка однажды рискнул попробовать — ухватился вроде бы играючи за язык волкодава. Тот вздрогнул от неожиданного нахальства мальчишки, отдернул голову, отскочил. Хмуро и подозрительно смотрел на Пашку, потом заворчал и отошел. И играть больше с ним не захотел. А Пашка понял: и такого громадного пса можно победить голыми руками. Если только изловчиться и не струсить. Главное — выбрать момент, засунуть руку в пасть зверя…

Такие вот странные мысли бродили у Койота в голове. Почему надо было опасаться Мичмана, таким вот образом защищаться от волкодава, Пашка и сам не знал. Что-то давно забытое, напомнившее далеких предков, забурлило в крови, родило эти мысли, а с ними и новые-трудно объяснимые ощущения.

Пашкин предок лежал сейчас (который уже день!) пьяный в палатке, в обнимку с давним своим корефаном, чабаном Илюхой, с которым они все эти дни с видимым наслаждением «ботали по фене», вспоминали то Сеню Кутаисского, что замочили на зоне, то «пидора этого, Костыля», то вертухая Гаврилу, помогавшего им с чаем и наркотой и вообще облегчавшего жизнь, то… Разговоры велись бесконечные, вертелись вокруг одного и того же зоны, сук, паек, воров, кума, ходок…

Пашка слушал эти разговоры часами. Отец открылся ему в подробностях с неизвестной стороны: Пашка знал, конечно, что отец сидел, и не раз, но то, что он был жестоким человеком, «замочившим», судя по болтовне, троих потрясло его. Впрочем, можно ли было верить всему, что говорилось за пьяным убогим «столом»? Не хвастались ли бывшие зеки друг перед другом явно преувеличенным количеством трупов?

Как знать, Пашка, разумеется, ничего не уточнял и не переспрашивал. Просто слушал. Мотал, как говорится, на ус зоновскую эту «романтику», принимал к сведению опыт старшего поколения.

А отец, развалясь в чабанской палатке, твердил сыну «Не доверяйся людям, Пашка. Суки все, предатели. Если задумал что — один делай, понял? Один! И держи язык за зубами, не колись. Долго жить будешь. И менты отступятся».