Илюха-чабан, весь в наколках, беззубый, слушал, кивал, шамкал в знак согласия:

— А што-о… правильно тебе батя толкует. Не верь никому, парниш-шка-а. Шейчаш-ш не тот народец пошел, поганый народец-то, мелкий… за бутылку ментам продадут, да. Один дело делай…

Пашка в точности исполнил советы своих наставников.

К ночи, когда и гости, и хозяева (с Илюхой были еще два чабана) в очередной раз упились, он осторожно взял у одного из пастухов обрез, вылез из палатки. Ночь стояла лунная, теплая.

Степь жила своей жизнью: вздыхали во сне овцы, лениво побрехивали собаки, трещал где-то поблизости сверчок. Доносился и гул шедшего в ночи поезда: станция была километрах в двенадцати. Сюда, на пастбище, Пашка с отцом пришли пешком, не заходя в село — так советовал им Илюха. В село они ходили потом за водкой.

Сунув теплый, заряженный обрез под куртку, Пашка свистнул Мичмана, бодро зашагал в сторону станции. Еще днем он присмотрел у самой кромки молодого хвойного леска приметный песчаный бугорок, а полиэтиленовый большой пакет был у него с собой. В этот пакет он и завернул обрез. Пашка не знал, зачем ему нужен этот обрез, что он будет с ним делать, просто ему захотелось украсть оружие. Пусть неказистое, но отныне эти куцые широкие стволы — глаза смерти — будут принадлежать ему. Пашке в ту пору шел семнадцатый год, в голове сидела мешанина из услышанного от отца и подельников-корешей, с которыми он чистил сараи соседей и помышлял о квартирных кражах, от того, что он уже видел и слышал сам в этой жизни. Обрез, лежащий в палатке, мозолил ему глаза, не давал покоя. Это было оружие, а с оружием мужчина будет чувствовать себя увереннее, сильнее.

Так думал юный Койот.

И еще он представлял с волнением в груди, какое впечатление произведет на корешков этот обрез. Ведь оружия нет ни у кого из его приятелей…