Отец у Пашки тоже выглядел стариком: седой, сгорбленный, с металлическими зубами, хромой — перебило ногу на лесоповале в Коми.

Пашка против него — тростинка: высокий, худой, ловкий. Шестнадцать лет всего. Только-только девять классов закончил. Дальше учиться невмоготу скучно. Эти-то классы еле-еле дотянул. С криками, угрозами об исключении из школы, с вызовом родителей.

Отец в школу не ходил, не отзывался на директорские приглашения. А матери у Пашки давно не было — умерла. Некому было Пашку воспитывать. Волков-старший женился на молодухе, поварихе из столовой, ждал, когда Пашка подрастет, начнет сам зарабатывать себе на жизнь. Сам же он пристроился в магазин грузчиком. Грузчик — не бизнесмен, получает гроши. И потому отец не раз говорил Пашке: «Ты это, Пашок. Кончал бы с этой школой. Один хрен, всех книжек не прочитаешь. А жрать надо — хоть ученому, хоть неучу. Думай!»

По субботам старший Волков напивался, запирал дверь тесной их квартирки в двухэтажном замызганном доме окраинного района, бил смертным боем свою молодуху-повариху, да и сыну доставалось.

Пашка, не в пример мачехе, не кричал и милицией не грозил, а только повизгивал по-щенячьи от каждого любящего отцовского удара ногой по ребрам, прятался обычно под кровать с панцирной сеткой. Туда отец ногой не доставал, а нагнуться и вытащить сына ему было лень. Всю накопившуюся злость он вымещал на своей поварихе Валентине, деревенской тихой девахе, приехавшей в город «на красивую жизнь».

Поорав и в очередной раз пригрозив милицией, Валентина, уже голая, не обращая никакого внимания на Пашку, волокла старшего Волкова в постель, где отдавалась ему со стонами и криками. А Пашка, все еще лежа под кроватью в другой комнате, скрипел зубами и думал о своем обрезе, который он тем же летом привез из тайника и который хранился у него на чердаке дома, в шлаковой засыпке. «Убью… Убью…» — повторял он, слушая стоны мачехи.