– Касета! Дай касету! – воет, как маневровый тепловоз, Валька, завидя в руках сестры сладкое чудо.

Через минуту разногласия забыты. Сестренки сцепляют мизинцы и трясут ими в такт, приговаривая: «Мири-мири навсегда, ссори-ссори никогда!»

Потом малышня мирно двигает челюстями," наблюдая за пыхтящим на путях паровозиком-кукушкой, а Маринка в это время размышляет, как ей избегнуть вечернего наказания, если мать все же дознается, что она ходила к дурочке.

– Нечего туда шляться, – орет мать всегда, – за братом с сестрой лучше следи! Я ей скажу, шалаве этой, чтобы не приваживала… Ишь, тварь образованная, в очках!

Мама Вера ненавидит соседку Лидию Ивановну. Ненавидит пламенно и истово, испепеляющей страстью, не знающей ни спадов, ни подъемов. Ее ненависть горит ровно и ярко, как пламя в газовой колонке. Маринка не понимает, чем вызвано это сильное чувство, однако для всего Мур-мыша здесь никакого секрета нет. Дело в том, что первый муж Веры, родной отец Маринки, Ленька, сгинувший давно и бесследно в темных глубинах памяти, запомнился поселковым (и своей жене) только тем, что был долго и бессловесно, как телок, влюблен в Лидию Ивановну.

Дурочка Таня тогда временно жила в интернате, в городе, муж Лидии Ивановны отправился за длинной деньгой на Север, стремясь на высоких широтах поскорее забыть рождение полоумной дочери. А Ленька бестолково втрескался в соседку, хотя его собственная жена была Уже на сносях. Тогда еще они обитали в крошечной комнатушке станционного общежития, а не в бараке.

Ленька таскался к Лидии Ивановне каждый день. Он приносил газеты и журналы, и они с учительницей обсуждали положение дел в Никарагуа, последнюю ноту ООН, мирные инициативы Советского Союза и хищническую колониальную политику Соединенных Штатов.