Лошади беспокойно затоптались в стойлах, ожидая, что их станут кормить. Брет зажег светильник и направился в угол, где лежала упряжь. Он попытался снять со стены седло матери и дважды уронил его, прежде чем приспособился к весу. Звякая подпругой, он медленно двинулся к стойлу Серебряной Пули.

Здесь он остановился как вкопанный. Лошадь показалась ему огромной, намного больше, чем накануне при свете дня.

А вот дедушка ни за что бы не струсил…

Брет набрал полную грудь воздуха и смело открыл дверцу.

Невероятного труда стоило ему забросить седло на спину лошади, но он справился. Более того, ему удалось даже затянуть подпругу. Может быть, не совсем так, как следовало, но достаточно, чтобы удержать седло.

Брет вывел кобылу на середину манежа. Его сапоги утопали в пыли по щиколотку. Фонари отбрасывали на стены причудливые тени, но мальчик совсем не боялся. Эта магическая атмосфера напоминала ему о грядущем празднике.

Пуля тряхнула головой и громко фыркнула, переступая с ноги на ногу.

– Тихо, малышка, – сказал Брет, стараясь подавить в себе страх. Именно так его мать всегда обращалась к животным. Она говорила, что лаской и терпением можно заставить слушаться самого упрямого и норовистого коня.

Вдруг дверь конюшни дрогнула и с громким скрипом растворилась.

В проеме стояла мать. За спиной у нее поднималось солнце. Робкие лучи окрашивали ее волосы в пурпурный цвет, и казалось, что они вспыхивают ярким пламенем. Брет зажмурился. Он не видел лица матери, но отчетливо видел ее силуэт и слышал стук каблуков по утрамбованной земле. Она вошла, остановилась и, прикрыв глаза от солнца, спросила:

– Брет, дорогой, это ты?

Брет подвел лошадь к матери, которая стояла, подбоченившись, и ждала. На ней были длинный коричневый свитер и черные брюки для верховой езды; ботинки покрывал густой слой пыли. Она смотрела на сына сурово, и ему вдруг захотелось, чтобы она улыбнулась.