Александр решил, что может позволить себе, как бы защищая Надю от тряски автомобиля, едущего по неровной дороге, обнять свою спутницу за талию. Она не воспротивилась, и он с волнением ощутил в руках ее необычно гибкое, казавшееся почти обнаженным тело. В приливе естественной радости он притянул молодую женщину к себе.

Но, к огромному удивлению нашего лейтенанта, Надя освободилась от его объятий и оттолкнула становившуюся слишком настойчивой руку.

„По-видимому, в России все происходит не так быстро, как у нас, и милость этих девушек надо сначала завоевать", – подумал Александр и отложил переход в решающую атаку, хотя чувствовал в себе достаточно сил, чтобы одержать эту не очень трудную победу.

Южное ночное небо все так же светилось молчаливыми звездами. Вскоре машины пересекли по мосту какую-то реку и остановились. Прямо над рекой нависал дом. Это был ресторан „Фантазия", одно название которого заставляло грезить молодых женщин. В его огромном саду, на берегу притока Куры, были разбросаны павильончики, где можно было отлично поужинать.

Молодой француз пришел в восхищение от убранства павильона, заказанного Путиловым. Там было три просторных кабинета, обставленных покрытыми кавказскими коврами диванами. Кабинеты выходили на террасу, нависавшую над садом и рекой, катившей свои воды под непрестанный и веселый шепот. На террасе и был накрыт ужин.

В одном углу расположился небольшой оркестр из четырех кавказцев, по внешности скорее азербайджанцев. Инструменты, на которых они играли, Александр определил как флейту, кларнет и аккордеон, а последний из музыкантов, сидя на корточках, пальцами отбивал ритм на барабане удлиненной формы. Эти четверо, для которых, казалось, не существовало никаких законов гармонии, извлекали из своих инструментов музыку, показавшуюся ни на что не похожей лейтенанту, привыкшему к чудесным простым рефренам песенок, исполняемых в наших кафешантанах. Он прислушивался к протяженной и диковатой мелодии, которая снова и снова воспроизводилась с некоторыми вариациями, вызывавшими его любопытство, но так и не делавшимися понятнее. Было в ритмах оркестра нечто совершенно чуждое ему, нечто пряное, оставлявшее как бы оскомину на языке.