Хотя в городе компания вышла из-за стола часов в семь, а теперь было только десять, опять приходилось есть, и Александр восхитился аппетиту, с которым его друзья отдавали должное предложенным блюдам. Начали с заливной форели. Вин было много, и их смесь становилась опасной. Нодэн, почувствовавший, что пьянеет, решил быть осторожным, чтобы до конца вечера сохранить способность владеть собой. Он поглядывал на свою соседку. Надя выглядела совсем молоденькой и свежей вопреки тому, чем она занималась. Ее бледное лицо не носило следов ни румян, ни губной помады, лишь на щеки был наложен легкий слой рисовой пудры. Она не пыталась понравиться Александру, не строила ему глазки и вообще хранила поразительное молчание. Блеск праздничного застолья, превосходная еда, вино, музыка и сама красота ночи оставляли ее совершенно равнодушной. Однако она не дулась, не проявляла никаких признаков плохого настроения, не протестовала против чего бы то ни было. Она оставалась такой, как есть, и за это невозможно было на нее сердиться. Александр быстро это понял.

Он попытался пару раз взять ее за талию, привлечь к себе, поцеловать в шею, стройную белую шею, линия которой так восхитительно переходила в линию груди, угадывавшейся под прозрачной блузой.

При мысли, что он скоро станет счастливым обладателем всех этих прелестей, Александру с трудом удавалось сохранять хладнокровие. Но Надя не поддерживала предложенную игру: она легонько и молча отталкивала неутомимого лейтенанта, бросая на него взгляд, как бы говоривший: „Так у нас не делается".

И действительно, „так" не делалось за столом никем. Лишь нотариус пару раз звучно приложился к щечке толстушки блондинки, но его поцелуи были скорее родительскими, лишенными чувственного оттенка, и, как бы исполнив формальность, этот достойный человек больше не занимался своей соседкой.