Она сидела за столиком в полном оцепенении, не видя никого в зале, не глядя на еду, не ощущая тонкого запаха рыбы, приготовленной на гриле. Она не сказала бы сейчас, какого цвета овощи на тарелке.

Сейчас Натали Даре была не здесь. Да, в конце концов должна была признать Натали, не только Агнес, но и другие многоопытные женщины, обученные манипулировать или, как они уверяют, руководить другими людьми, читали тогда по ее лицу и по лицу Бьорна Торнберга их тайные желания.

О них догадаться не составляло труда, они сквозили в каждом повороте головы, ясно читались по тому, как топорщились ее соски под черной хлопчатобумажной футболкой, как напрягались бедра и как они играли, обтянутые тугими черными джинсами, когда Натали шла, чувствуя, что молодой швед следит за ней взглядом.

Она-то думала, будто язык ее тела читает только Бьорн Торнберг, но, оказывается, «чтением» занимались и другие.

Натали вдруг поймала себя на мысли, которую не допускала до себя, занятая своей странной публичной жизнью. Она каждый день вспоминала о Бьорне. Когда смотрела на Миру, день ото дня все больше становившуюся похожей на своего отца, когда ложилась спать, обнимая девочку и крепко прижимая к себе. Странное дело, но Натали казалось, что стоит Мире стать взрослой, как перед ней снова возникнет Бьорн.

Нелепая мысль. Взрослая Мира будет женщиной, а не мужчиной. Если бы родился мальчик, тогда еще можно было бы каким-то образом объяснить подобные грёзы.

Натали лучше стала понимать и Агнес Морган. Во время Марша и потом, с помощью ее и Миры, эта достаточно молодая и амбициозная женщина стремилась вырваться из рыхлой, разнородной толпы женского движения Калифорнии. Она хотела стать известной как Агнес Морган, а не просто как член комитета по международным связям женской организации Сан-Франциско. Она жаждала явить миру себя.

Высокая, тонкая, гибкая как лиана, Агнес даже улыбаться умела по-разному — холодно и надменно, когда следовало осадить соперницу, неотразимо нежно и понимающе, когда возникала нужда привлечь сторонников.