Мужчина не стал спорить.

– Вот, смотри, – внезапно Игнат выхватил конфету из корзинки и как игральную кость бросил ее на стол. – Видишь? Конфета. В обертке. Вещь!

Он содрал с карамельки обертку и, скомкав, бросил на стол бумажку.

– А что обертка без конфеты? Ничто. Мусор! – Игнат сунул карамельку в рот и с отвращением захрустел ею. – Так и я. Пока все было на местах, чувствовал, я человек. Ушла жена, так из меня словно всю начинку вынули. И что осталось? Фантик! Бумажка!

Взгляд Игната блуждал, голова безвольно болталась на обмякшей шее. Он вспомнил игрушечную собачку из серванта в родительском доме, ее голова была прикреплена к туловищу с помощью пружины, и, когда собачку щелкали по носу, она начинала беспорядочно кивать во все стороны. Мысль об игрушке неожиданно развеселила Игната, он усмехнулся, но вскоре опять помрачнел.

– Я-то все жалел ее, думал: «Вот, бедняжка, мать умерла, отец странный какой-то. Молчит, смотрит, глаза черные мутные, сам крупный, а что у него внутри делается – и черт не разберет», – Игнат тяжело засопел. – Нет, я не понимаю, почему одним нормальные люди попадаются, а мне вот это все?.. А? Ты не знаешь?

Он резко выдохнул и до хруста сжал пальцы. Ему захотелось податься вперед в эту темноту и изо всех сил ударить кулаком в лицо попутчика. И бить, бить, пока кости не захрустят под ударами и по рукам не потечет горячая густая и липкая кровь, совсем черная в этом освещении. Игнат не без труда справился с приступом ярости и опять заговорил, доверительно склонившись через стол к незнакомцу.

– А ты знаешь, я вообще давно ждал чего-то такого. Она все равно ушла бы. Не жилось ей со мной. Вроде, все хорошо было, а не жилось. Она уже уходила однажды. К моему партнеру. Осипу. Мы его звали «американцем». Учился с нами, потом в Штаты уехал, пять лет там провел, тоже ресторанами занимался, вернулся весь из себя, блин, блондин, загар, акцент, шарм, все такое… Г-гнида.