Представив, как расплавленная тушь стекает с ресниц великосветской красавицы, Алан усмехнулся.

— Вы удивительное создание, Энн, — неожиданно для себя произнес он. — Живете очень интересной жизнью. Я общаюсь с вами всего второй день, а уже узнал массу нового.

Энн пожала плечами.

— Это происходит всегда, когда с кем-то знакомишься.

— Не скажите. — Алан произнес эти обычные два слова настолько проникновенно, что в груди у Энн что-то сжалось. Она почувствовала, что краснеет, и, даже не притронувшись к чаю, поднялась с дивана и вышла из-за стола.

Алан тоже встал.

— Может, еще чаю? — спросила она, сознавая, что вскочила слишком рано, и еще больше тушуясь.

— Нет, спасибо.

— Тогда пойдемте в мастерскую.

Пропустив гостя вперед, Энн вскоре обогнала его и направилась к своей мастерской.

Идя следом, Алан, затаив дыхание, разглядывал нежный пушок на ее длинной тонкой шее, собранные в хвост и подпрыгивающие при ходьбе медные пружинки волос, изящную линию плеч.

Почему его с такой непреодолимой силой тянет к этой Энн, он не мог понять. На жизненном пути ему встречались и более красивые женщины, и не менее умные, но их красота и ум не касались его сердца, не будили в душе того фейерверка радостных чувств, которыми хочется подпитываться всю оставшуюся жизнь.

До сих пор Алан не заметил ни единого указания на присутствие в ее доме детей или мужчины. И хоть уверенным он ни в чем быть не мог, с удовлетворением склонялся к мысли, что она живет здесь одна.

Лишь войдя в мастерскую вместе с Аланом, Энн с ужасом вспомнила, что оставила рисунок с изображением Густава Клааса вместе с книгой и набросками на рабочем столе у окна.

На нем Густав был почти готов: восседал со щитом в руке на покрытом броней коне. Любой, кто встречал Алана Атуэлла, посмотрев на рисунок, сразу заявил бы, что лицо у персонажа книги Фраймана такое же, как у него.