— А я почему-то уверен, что мне мой портрет непременно понравится, — произнес Алан, останавливаясь у одной из картин на стене.

— В любом случае об оплате побеседуем после, — сказала Энн твердо, пытаясь не выдать голосом, насколько приятны ей его слова. — Вы хотите, чтобы я нарисовала вас карандашом? Или написала портрет маслом?

Алан задумчиво потер подбородок.

— Гмм… даже не знаю. — Он вновь взглянул на пейзаж, у которого стоял, внимательно рассмотрел, как умело и талантливо положены мазки, и кивнул какой-то своей мысли. — Мне бы хотелось, чтобы вы изобразили меня и карандашом, и кистью, но, если нужно выбрать что-то одно, то я предпочту, пожалуй, масло. Кстати, у меня к вам есть одно предложение, — произнес он тем же деловитым тоном, не поворачивая головы. — Давайте перейдем на «ты»?

Энн, вообще не любящая официальных обращений между приятелями, представив, что говорит Алану «ты», почему-то пришла в замешательство.

— Вы против? — спросил Алан, поворачиваясь к ней.

Веских причин для возражений Энн найти не могла, да и не хотела их искать, поэтому согласно кивнула.

— Отлично! — воскликнул Алан обрадованно. — Это Ниагара? — спросил он, кивком указывая на пейзаж.

— Да, — ответила Энн с особенным теплом в голосе. — Я обожаю эти места. Когда училась на последних курсах, постоянно ездила туда на этюды.

— Ты талантливая художница, Энн, — искренне произнес Алан.

Услышав, как он называет ее «ты», Энн почувствовала себя так, будто выпила бокал шампанского и приятно захмелела.

— И потрясающе запечатлела на этом холсте водопад Фаты, — добавил Алан.

— Вы… то есть ты узнал этот водопад? — спросила Энн восторженно. — Ты тоже бывал на Ниагаре?

— Сотню раз! — воскликнул Алан. — Мои родители отправились туда, как только поженились, чтобы прожить вместе долго и счастливо. Рассказывают, будто эту традицию завел брат Наполеона, проведший на Ниагаре свой медовый месяц. Мама с первого взгляда заболела этим водопадом, и впоследствии мы очень часто ездили туда всей семьей.