Какой это был завтрак! Позже я вспоминала о нем, как о конце определенной эпохи в нашей жизни, эпохи невинности. Мы как будто вкусили от древа познания добра и зла.

Капитан открыл стоявшую в ведерке со льдом бутылку и принес четыре бокала.

— Вы думаете, им можно? — неуверенно спросила мама.

— Я налью им не больше наперстка.

Наперсток оказался половиной бокала. Я пила маленькими глотками шипучую жидкость и испытывала экстаз, какое-то неизведанное счастье. Весь мир казался мне необыкновенным. Я рассматривала происходящее, как начало нового существования, в котором мы с Оливией станем лучшими мамиными друзьями и будем сопровождать ее во время таких визитов, как сегодня, придуманных капитаном и ею для нашего развлечения.

Народ запрудил улицы. Шествие закончилось, и движение возобновилось.

— На обратном пути кортеж проедет от аббатства до дворца через Уайтхолл и парк Сент-Джеймс, — сказал капитан, — так что остальной день в нашем распоряжении.

— Мы не должны слишком задерживаться, — заметила мама.

— Дорогая моя, по улицам сейчас проехать невозможно, и это продлится еще некоторое время. В нашей крепости мы в полной безопасности.

Все рассмеялись. Мы много смеялись в тот день без определенного повода. Возможно, так и проявляется настоящее счастье.

Внизу, вне нашего магического круга, отдаленный шум голосов казался приглушенным. Капитан Кармайкл много рассказывал и смешил нас. Он заставлял и нас высказываться, и даже Оливия была разговорчивее, чем обычно… немного разговорчивее. Мама казалась совсем другим человеком. Время от времени она восклицала «Джок!» тоном шутливого упрека. Даже Оливия догадалась, что это было выражением нежности.

Джок Кармайкл говорил об армии, о военной службе. Он много раз ездил за океан и теперь ожидал назначения в Индию. Он смотрел на маму, и, казалось, легкая грусть охватывала обоих. Но это должтю было произойти только в будущем — не стоило начинать беспокоиться слишком рано.