Прищуриваюсь, тяжело дыша.

— На что это ты намекаешь? Хочешь уйти от меня? Я тебя не держу! — Делаю широкий жест рукой, показывая, что хоть сейчас отпускаю его на все четыре стороны.

Терри дергает головой.

— Ты каждый день твердишь одно и то же. Самой-то не надоело?

На миг замираю. Он совершенно прав. Я, как заезженная пластинка, только и талдычу: давай разведемся. Сейчас в самый раз броситься мужу на шею и попросить прощения, я же в приступе ярости на себя и на неустроенность — будь она неладна! — ору не своим голосом:

— Я неспроста это твержу! Мне действительно все осточертело!

Терри поднимает руки, будто солдат проигравшей армии, который сдается в плен.

— В таком случае нам правда лучше разбежаться.

Меня охватывает легкая паника, но громче других чувств говорит неуемный гнев.

— Прекрасно! Наконец-то и ты это понял!

Размашистыми шагами ухожу из ванной и возвращаюсь в гостиную, к большому зеркалу на стене. Собственное отражение заставляет меня ужаснуться. Ну и видок! Продолжаю заниматься прической, воображая, как смехотворно я выглядела, когда распалялась, потрясая гребнем. Злоба в душе все разгорается, хотя, казалось бы, дальше просто некуда.

— Я сегодня же перееду к папе! — произношу я, напрягая голос, чтобы слышал Терри.

Он не отвечает.

— Потому что сыта по горло и этими выяснениями, и теснотой, и твоей беспросветной тупостью!

На подобное оскорбление он вроде бы не должен отреагировать спокойствием, но Терри, к моему великому удивлению, снова молчит в ответ.

— И даже не думай звонить мне, донимать меня попытками все вернуть, изводить упреками! — На мгновение-другое замираю и прислушиваюсь. Из ванной доносится лишь шипение разбрызгиваемого одеколона. Спокоен, как слон! Да как он смеет?! — Если появишься у нас, отец тебя спустит с лестницы! Понятно?! — воплю я, совсем теряя власть над собой.