Чессер прошел вглубь вестибюля – величественной залы, оканчивающейся такой же ширины лестницей. Он слышал, как отдаются в пустоте его шаги по черно-белому мраморному полу. Он весь, казалось, обратился в слух. Тело сопротивлялось каждому движению. Чессеру хотелось поскорее уйти отсюда. Он сел на скамью – времен королевы Анны, подлинная, – и рядом положил дипломат. До трех оставалось две минуты. Чессер принялся рассматривать большую картину, которая висела на противоположной стене. Прекрасный зимний пейзаж, выписанный мягкими оттенками белого, безмятежный, искрящийся. Чессеру захотелось курить, но он решил потерпеть. На ближайшем столике не было пепельницы. Миллер стоял на своем месте у входа. Они улыбнулись друг другу.
– Там знают, что вы пришли, – ободряюще сказал Миллер.
– Спасибо.
Чессер глядел на часы. Ровно три. Он ждал, что правая дверь вот-вот откроется, но вдруг услышал голоса. По лестнице спускались Мичем и сам сэр Гарольд. Фамилия его была Аппенстейг, но все обращались к нему «сэр Гарольд». Председатель совета директоров, глава Системы.
Между Мичемом и сэром Гарольдом шел приземистый человек с глазами больного базедовой болезнью. Он был одет в серый костюм, скроенный так, чтобы скрыть брюшко. Ноги его выглядели слишком маленькими для массивного тела. Крошечные ноги – как у танцовщика. Явно в дорогих ботинках. Чессер сразу узнал его. Это был Барри Уайтмен, американец, чей пакет тянул не на один миллион. В Соединенных Штатах слово «алмазы» было накрепко связано с его именем, Уайтмен держал в руке шикарный черный дипломат. Наверное, носит в нем банковские чеки. А сейчас там, без сомнения, лежал его пакет.