Она обсудила это с Людовиком. Тот ее понял.

— Только хочу предупредить, — сказал он рассудительно, — герцог Тулузский вряд ли согласится с нами.

— Согласится он или нет, значения не имеет. Все дело в том, что ввиду женитьбы моего деда право на Тулузу за мной, и я не вижу причин, почему мне надо от этого права отказаться.

— Почему твои дед и отец не отобрали ее?

Элинор промолчала. Ей вовсе не хотелось вспоминать, что ни дед, ни отец не славились ратными подвигами. Отец совсем не был силен в политике, а деда интересовало только завоевание женщин, а не территорий. Элинор же совершенно другая. В ней все еще тлеет негодование, разожженное намерением отца обездолить сильную молодую женщину, обладающую всеми данными способной правительницы, ради еще не существующего дитя лишь на том основании, что оно могло быть мальчиком.

— То, что они когда-то разрушили принадлежащую им Тулузу, вовсе не означает, что я тоже позволю это, — наконец произнесла Элинор.

Людовик поежился. Жена порой его поражала.

— Но Тулуза же много лет независима.

— Ну и что! Когда дед уходил в крестовый поход, он оставил ее на попечение Раймона Сен-Жиля. Это был временный шаг.

— Но с тех пор Тулуза во владении этой семьи.

Он испытывает ее терпение! Элинор нахмурилась, а потом язвительно улыбнулась:

— Мой милый, дорогой Людовик, ну до чего ты добренький, всегда готов заступиться за своих врагов! Я тебя, конечно, обожаю за это, но так нельзя управлять страной.

Людовик не выносил, когда жена огорчалась. Она совершенно его подчинила. Ему иногда казалось, что она опоила его тем снадобьем, о котором упоминала, когда они гуляли по саду замка Шато-Омбриер. Ему постоянно хотелось заслужить ее похвалу. Конечно, она права, что ему надо выглядеть более воинственным. Отец предупреждал его о необходимости быть сильным и говорил, что из-за его церковного воспитания сделать это ему будет вдвое труднее.