Юными прекрасными жрецами этого храма жратвы были бесшумно скользящие мальчики и девочки типа «унисекс» в белоснежных кительках с перламутровыми пуговицами. А на отдельном столике было сервировано самое главное — французские и испанские вина, мартини, водки всевозможных сортов и видов. Среди них, как патриарх, возвышалась гигантская, покрытая искусственной изморозью бутыль с золотым краником внизу. Последний вызывал ненавязчивые, но вполне определенные ассоциации.

В центре небольшой группы девушек манекенного типа полыхала ярко-рыжая репа моего коварного друга — быть может, единственный отечественный овощ среди импортного изобилия. Приметив меня среди банкетных избранников судьбы, он округлил нетрезвые очи — проникнуть в эту пещеру Али-бабы я никак не должен был, хотя бы и твердил «Сезам!» до отупения.

После банкета праздник растекся по многочисленным закоулкам музея. Мы со Славиком, вновь объединившись, оказались в отделе северных народов. Меня усадили между двумя представительницами оных — пожилой и молодой. Внимание мое приковалось, естественно, к последней, сидевшей слева.

Юная студентка пединститута Зоя оказалась нганасанкой. Существует где-то на самом краю жизни такая вымирающая народность — их и уже меньше тысячи, а скоро и вовсе останутся от малых сих лишь курительные трубочки в витринах музея.

Как вымирают нганасаны? Просто и мужественно. Мать Зои вышла с коллективной попойки из двухэтажного дома городского типа с лопнувшими трубами и битыми стеклами, упала в сугроб и отключилась. И, занесенная метелью, ушла тридцатилетняя красавица к своим северным богам. Может быть, к тому же Писвусъыну — покровителю зверюшек, катающемуся на мышах. Старичок он настолько деликатный, что питается исключительно запахами. Возможно, и выпивает таким же неординарным способом. И, вполне вероятно, от щедрот своих дозволяет Зоиной матери нюхнуть время от времени какой-нибудь «писвусъыновки». Но что касается большего — ни-ни! Мол, хватит уже, допрыгалась, нганасаночка…