И хотя удивление от услышанного было сильнее, успела в который раз поразиться тому, какая великолепная кожа у этой двадцатитрехлетней женщины. Матовая, гладкая, чистая, цвета молочного шоколада. Была в этом удивительная несправедливость — ЛаВерна с ее великолепной кожей и ладной фигуркой проведет в тюрьме всю жизнь, никогда не увидит собственных троих детей и не сможет рассчитывать на помилование, потому что сидит здесь за убийство собственного отца, однажды попытавшегося ее изнасиловать.

«Принцесса» — это прозвище придумала ЛаВерна, когда Ширли впервые переступила порог тюрьмы Гейтсвилль. Сама Ширли просила называть ее по имени, и большинство девочек так и делали, но только не ЛаВерна и ее банда.

Эти признавали только кликухи. Надзирательницы звали ее по-прежнему. Шерилин.

— Ну и где ты слышала этот звон?

В голосе Ширли звучало недоверие. ЛаВерна славилась своей безудержной фантазией.

— От своих людей.

Одна из товарок Ширли за столом фыркнула:

— Каких еще своих людей?

— Говорю тебе, сестра, один мужичок словил звон в Хьюстоне, что Принцессу скоро выпустят погулять. Говорю же, верняк. Что же ты скрываешь, девочка? Кент в костюме сказал тебе что-то, а ты не хочешь поделиться с подругами?

ЛаВерна угрожающе прищурилась, постукивая ложкой о стол, Ширли ее не боялась. Не очень боялась, скажем так.

— Отвечай, Принцесска!

— Мой адвокат ничего мне не говорил. Я вообще не общалась с ним уже три месяца.

После этих слов все, кроме ЛаВерны, вернулись к своей трапезе, а некоторые присовокупили, что ЛаВерна трепло и балаболка. Через пару минут раздался зычный голос надзирательницы:

— Время кормежки заканчивается.

Над плечом Ширли прошелестел негромкий знакомый голос.

— Ты бы лучше поела, Ширли. Ты слишком похудела за последнее время.