Эти статьи были единственным, чем она могла бы похвастаться за эти три года. Да не только за эти три года — за всю жизнь.

Последняя мысль потрясла ее до глубины души. Рамона была права.

— Рамона, но что ты можешь изменить, оставаясь взаперти?

— Мы все видим это каждый день. Кто-то сдается и ломается, кто-то ожесточается, кто-то искренне считает это возмездием за преступление, а кто-то мечтает отомстить.

— Я хочу просто стать свободной. И прожить обыкновенную жизнь.

Рамона слабо улыбнулась и покачала головой.

— Здесь или на воле — ты никогда не проживешь ОБЫКНОВЕННУЮ жизнь. Ты ее уже прожила, до тюрьмы. Больше не выйдет.

— Это и было самым ужасным. Мой брак с Роном. Он был неестественным…

— Однажды ты поймешь, что не брак и даже не то, что случилось, было самым ужасным в твоей жизни.

В этот момент мощная рука надзирательницы легла на плечо Ширли, разделяя подруг. Они с изумлением посмотрели на нее. Крупная, хмурая женщина неприветливо кивнула Рамоне головой на дверь.

— Тебе туда, Шмидт. А ты отправляйся к начальству.

Ширли бросила на Рамону тревожный взгляд, но та ответила успокаивающим кивком и улыбкой, и тогда Ширли вспомнила слова ЛаВерны.

Вот теперь она действительно испугалась.

Стоя за воротами тюрьмы, Ширли тщетно пыталась побороть дрожь во всем теле. Она молилась об этом мгновении три года, оно снилось ей по ночам — и вот теперь, когда оно настало, Ширли больше всего на свете хочется броситься к тяжелым воротам и стучать в них кулаками, просясь обратно в тюрьму.

Свобода распахнулась перед ней, бескрайняя, как море, и Ширли боялась утонуть в ней.

Она со всхлипом втянула воздух.

Что она знает о нормальной жизни? Ничего. Сначала она жила с родителями — взаперти, потом замужем — взаперти, потом в тюрьме — по определению взаперти. Разумеется, она ЧИТАЛА о нормальной жизни средних американцев, например, в журнале «Город и Деревня»…