Так оно и было. Он помнил холод, наполнивший все его существо, муку и боль, ощущение предательства, покинутости. Разумеется, отец не говорил, что мать умерла. Отец был не из тех, кто способен солгать из каких бы то ни было побуждений. Он сказал горькую правду.

«Твоя мать сбежала с другим мужчиной и бросила нас обоих, — сухо произнес отец. — Ты больше никогда ее не увидишь».

Джеймса увезли к тетке, жившей в Грейтстоуне, на Кентском побережье, и он стоял изо дня в день на берегу моря, глядя пустыми глазами на тяжелые серые волны Ла-Манша, слушая унылые крики чаек да медленный, печальный шепот прибоя на песке. До сих пор эти звуки рождали в его сердце тупую боль — эхо почти забытой скорби.

— Но она не умерла! Она жива! — сказала Пейшенс Кирби.

— Она мертва для меня, — отрезал Джеймс. Слишком поздно его мать собралась вернуться.

Он прожил без нее четверть века и теперь уже не нуждался в матери.

В комнату вбежали три охранника — крупные мужчины в темной униформе и фуражках, готовые противостоять любой угрожающей их шефу опасности.

— Уберите ее от меня, — приказал Джеймс.

Девушка повернула к ним свое личико-сердечко. Охранники заглянули в мокрые от слез глаза и смущенно потупились. Один из них неловко сказал:

— Вы бы лучше встали, мисс.

Другой подал ей руку.

— Давайте, мисс, помогу вам встать.

— Я не двинусь с места! — упрямо заявила девушка, мотая головой, так что рыжие кудри взлетели, подобно лепесткам на ветру.

— Да не стойте же вы! Поднимите ее! — приказал Джеймс и нагнулся, чтобы оторвать ее руки.

Они оказались меньше, чем он ожидал. Тонкие мягкие пальчики обвились вокруг его ног, как усики виноградной лозы вокруг ствола дерева. В его груди что-то дрогнуло. Обхватив запястья девушки, он выпрямился, поднимая ее. Она подчинилась без борьбы. Ее голова едва достигала плеча Джеймса.