— О! — Дядя Альфред сделал глоток бренди. — Ты хочешь сказать — бедными, да? Честно говоря, я стараюсь не думать об этом. И на твоем месте, Шелби, тоже не стал бы. Никто не хочет видеть, как живут другие, и никто наверняка не хочет жить, как живут эти другие. Одна мысль об этом заставляет меня содрогнуться. Тебе это покажется удручающим. Можешь мне поверить.

— Я имею в виду не бедность, дядя Альфред, а то, что «настоящее». Да, Джим именно так это назвал. Настоящее. Я хочу почувствовать себя настоящей. Хочу узнать жизнь, как настоящий человек. Нормальный человек.

— Нет, не хочешь, дорогая. Я точно знаю, что настоящие люди не считают настоящей такую жизнь, какой они ее себе представляют. Говоришь, Джим? А кто, скажи на милость, этот Джим?

— Наш шофер, дядя Альфред. Ты наверняка знаешь его имя.

Он моргнул и оттолкнулся от каминной полки, выразив полное непонимание.

— А зачем мне его знать? Довольно и того, что он знает меня, знает, что должен заехать за мной, отвезти куда надо.

— Ты невыносимо высокомерен. — Шелби улыбнулась дяде.

— В этом значительная часть моего обаяния, дорогая, — усмехнулся он, салютуя племяннице бокалом. — А теперь, с твоего позволения, мне кажется, уважаемый Джим ждет меня на улице. Разве не лучше было бы для Сомертона, если бы мы называли этого человека Джеймсом? Да ладно, какая разница. Ты не помнишь, моя милая, кого я сегодня вечером сопровождаю и, Бога ради, зачем?

Шелби покачала головой.

— Миссис Оберон, дядя Альфред. На особое летнее представление оперы, поэтому ты во фраке.

— Ах да, да, пингвиний костюм. — Альфред попытался извернуться и посмотреть на себя сзади. — Тогда мне пора. Если только ты не намерена продолжить обсуждение вопроса о настоящей жизни.

— Нет, дядя Альфред. Все в порядке. Наверное, в каких-то вещах я должна разобраться сама.