— Сколько лет, сколько зим, — сухо проговорил Винченцо. — Позволь, я помогу тебе снять пальто.

Последнее, чего хотелось. Эмме, это чтобы Винченцо снимал с нее пальто, трогал ее, уже только этим напоминая о том, как раздевал ее когда-то...

— Я сама, — сказала она, быстро сняв пальто и неуклюже повесив его на спинку стула.

Винченцо смотрел на нее как зачарованный. Он сразу узнал пальто, но платье новое, к тому же ужасное. Его губы скривились.

— Что, во имя господа, ты сделала с собой?

Что ты имеешь в виду? — Ей стоило немалых усилий говорить ровным голосом, пытаясь подавить страх. Вдруг он каким-то образом узнал о Джино? Но нет, не знает, иначе не смотрел бы на нее с таким странно неприязненным выражением лица. Даже он не настолько хороший актер.

Ты сидела на диете? — требовательно спросил он.

Нет.

Но ты очень худая. Чересчур худая.

Это из-за долгого кормления грудью. Она перестала лишь пару месяцев назад.

— Кожа да кости, — продолжал он все тем же критическим тоном, растягивая слова на сицилийский манер.

Возможно, ей следовало бы оскорбиться, потому что этот мужчина когда-то говорил ей, что у нее идеальное тело. По крайней мере, это незавуалированное осуждение уверило Эмму, что между ними и в самом деле все кончено. Он находит ее непривлекательной, не желает ее.

И все-таки было больно. Больше, чем больно. Она не чувствовала себя настоящей женщиной— бедное, жалкое создание в дешевой одежде, приползшее к своему властному мужу с протянутой рукой.

Нет, это не так. Ты просто хочешь взять то, что принадлежит тебе по праву. Не позволяй ему подавлять себя.

— Как я выгляжу — мое дело, но ты, я вижу, не растерял ни своего обаяния, ни дипломатии, Винченцо, — натянуто проговорила она.