Деньги, выгода, почет, слава – вот что ценится прежде всего. А порядочным, честным и так далее можно только казаться, верно? Даже если кто-то и догадается, что большинство твоих добродетелей ложь, то не подаст виду. Так всем удобнее… – Она резко замолчала, сознавая, что спора не получается и что Доусона ее пылкие речи по меньшей мере озадачивают. По сути, ничего особенно страшного он не сказал. – Простите, – в который раз извинилась она, тяжело опускаясь на край игрушечного лабиринта. – Это я так, о своем.

Рассел внимательно в нее всматривался.

– Нет-нет… за что вы просите прощения?

– А-а… – Лесли махнула рукой и криво улыбнулась. – За все.

Он встрепенулся.

– Кстати… – Он похлопал по карману куртки рукой и извлек бумажник. – Я опоздал на целый час. Ребекка сказала, что надо платить по доллару за минуту, правильно?

Лесли растерялась. Деньги. Даже этот разговор обещал закончиться подсчетами. Она вдруг поймала себя на том, что, несмотря на мрачноватый вид и на то, что завтра по его милости ей могут дать от ворот поворот, этот серьезный, очень взрослый человек ей весьма и весьма приятен. Более того, казалось, что на столь отвратительные ей мелкие подлости, лизоблюдство и ложь он в отличие от многих не способен.

Глупости, сказала себе она. Таких людей почти не существует. Все хитрят и идут на сделки с совестью ради того, чтобы поуютнее устроиться в жизни. Ну, или девяносто девять человек из сотни.

Она стала внимательнее всматриваться в изгиб его довольно тонких плотно сжатых губ, в вертикальные морщинки на щеках и горизонтальные на лбу. Создавалось впечатление, что он носит в себе некую беду и бесконечно страдает.