И гораздо трудней постараться понять человека, заставить себя почувствовать то, что чувствовал он, когда совершал поступок, за который его потом осудила и возненавидела толпа… Простите меня за это слово «толпа». Я не хотела обидеть вас! Потому что каждый из вас – личность. Противоречивая и единственная в своем роде. И каждый из вас достоин уважения и любви! И я хочу, я всем сердцем хочу, чтобы вы поняли: Рома тоже личность! И чтобы он ни сделал, никто из вас не вправе его осуждать! Рома, как каждый из нас, достоин уважения и любви. И даже если он совершил на проекте ошибку, он должен сам ее исправить. Давайте дадим ему этот шанс! Я считаю, что мы не имеем права лишать Рому возможности доказать, что он никакой не подлец, а нормальный парень, который просто оступился, совершил ошибку. – Каркуша набрала полные легкие воздуха, затем с шумом выдохнула его, тряхнула постоянно спадавшей на глаза челкой и, немного сбавив обороты, проговорила: – Вот почему я готова изменить свое решение. Я вернусь на шоу, только если вы простите Рому. Простите искренне, а не по принуждению. Простите его от чистого сердца, так, как это сделала я.

Трудно найти хоть сколько-нибудь подходящие слова, чтобы передать реакцию студии на пламенную, полную подлинной боли и горечи речь Каркуши. Но едва она успела произнести последнее слово, как началось нечто невообразимое. Зал буквально взорвался, поднявшись в едином порыве. Сквозь гул, крики, свист и улюлюканье ясно можно было расслышать лишь одно-единственное слово. И слово это означало ее имя. Не прозвище, которое хоть и было милым и обаятельным, но тем не менее часто раздражало девушку, потому что казалось намертво приросшим к ней, а ее настоящее, такое простое и теплое имя – Катя.

– Ка-тя! Ка-тя! Ка-тя! – ревела студия, а над головами раскачивались многочисленные плакаты и лозунги.

4

– Как, прямо сейчас? – Каркуша недоуменно уставилась на Алису. – Нет, это невозможно… Я должна предупредить родителей, собрать вещи… И вообще, я не готова, я так не могу…