Сердце билось о ребра, в ушах шумело. Машина, старенький, девяносто седьмого года, «плимут», стояла не на обычном месте, в углу площадки, а у самого выезда – об этом Элси позаботилась заранее. На бегу, не останавливаясь, она выхватила из кармана брелок с ключом и нажала кнопку. Замок щелкнул. Элси рванула на себя дверцу, прыгнула на сиденье и включила зажигание. Мотор отозвался глухим ворчанием, и машина, получив порцию газу, скакнула вперед. И только тогда Элси позволила себе бросить взгляд в зеркало заднего вида.

Никого. Ее никто не преследовал. Двор выглядел тихим и даже сонным. Безмятежность мира, никак не отреагировавшего на ее бегство, могла бы задеть кого-то, послужив еще одним доказательством равнодушия общества, утраты социальных связей и прогрессирующего морального кризиса, но Элси было не до обобщений и философских наблюдений. Напряжение вдруг схлынуло, и на смену ему пришло ощущение полнейшей усталости. Проехав два квартала, она остановилась у тротуара, дрожащими руками достала из сумочки сигареты, щелкнула зажигалкой, жадно затянулась и выдохнула струю сизого дыма.

Часы на панели показывали без четверти одиннадцать, так что в запасе оставалось еще сорок пять минут. Элси открыла сумку, удостоверилась, что пакет с деньгами лежит там, куда она его и положила, в боковом кармашке, сделала еще затяжку и тихо, но с чувством пробормотала:

– Прощай, Келли.

Поднявшись по ступенькам, Грейс выждала еще несколько секунд и, взглянув на изящные миниатюрные часики – такие же, но в разном исполнении получили перед Рождеством все ее коллеги, – поднесла руку к кнопке звонка. Ответа пришлось ждать. Дверь открыла пожилая женщина в черном вязаном жакете и черной же шерстяной юбке. Она была довольно высокого роста, с зачесанными назад совершенно седыми волосами и удивительно ясными голубыми глазами, казавшимися чистыми горными озерами на изрезанном лощинами и оврагами сухом плоскогорье лица.