– Вряд ли это выгорит, Джордж!

– А ты попробуй, что ж сразу руки-то опускать! Вот так и вышло, что через два дня я выступал перед советом по науке и культуре, пытаясь доказать им, что представляю собой культурное достояние. Для начала я сбацал им «Индюшку в соломе», потом опус 81 Неру, увертюру из «Зари XXII века» Моргенштерна в переложении для гармоники, а под занавес вжарил «Зеленые холмы Земли». Меня спросили, нравится ли мне играть для публики и вежливо сказали, что сообщат о решении совета… А через неделю я получил письмо с предписанием сдать аккордеон в контору, ведающую грузами. Ура! Я таки действительно «культурное достояние»! За четыре дня до старта отец пришел домой раньше обычного – он закрыл свою контору – и поинтересовался, можем ли мы позволить себе что-нибудь вкусненькое на обед: у нас, дескать, будут гости. Я ответил, что все о'кей, мы даже вернем часть пайка перед вылетом.

– Сынок! – смущенно сказал отец.

– Чего? То есть – да, Джордж?

– Помнишь, что говорилось в брошюре про семьи?

– Конечно.

– Ты был абсолютно прав, но я тогда не решился тебе сказать. Теперь хочу признаться: завтра я женюсь. В ушах у меня зазвенело. Я не смог бы удивиться больше, если бы он меня ударил. Я стоял и тупо смотрел на него, не в силах вымолвить ни слова. Потом выдавил:

– Но, Джордж, это невозможно…

– Почему, сынок?

– А как же Анна?

– Анна умерла.

– Но… Но… У меня не было слов. Я влетел в свою комнату, заперся и плюхнулся на кровать, пытаясь собраться с мыслями. Отец подергал за ручку, постучал в дверь, окликнул меня. Я не ответил. Он подождал немного и ушел. Я не встал с постели. Кажется, я ревел – не из-за отца, нет. Ревел, как после смерти Анны, когда не мог заставить себя поверить, что больше не увижу ее. Что больше никогда она не улыбнется мне, не скажет: «Расти большой, Билли». Я вытягивался в струнку, а она с гордостью смотрела на меня и гладила по плечу.