И в результате остались мы с Альчук вдвоем. И, пока я собирала портфель, а Альчук вытирала доску, можно было молчать, но, когда я потянулась к венику, чтобы подмести наконец в коридоре, веник, разумеется, понадобился и ей, и мы столкнулись.

– Я сейчас, только в коридоре приберу, я быстро…

Альчук вышла со мной и молча наблюдала, как я размазываю штукатурку по полу.

– Тряпку возьми.

Она царственно удалилась поливать цветы, а я поплелась в туалет наливать ведро – и вернулась оттуда опять в слезах, потому что девки эти никуда не ушли – они сидели на подоконнике и обсуждение моего поведение продолжили в таких выражениях, которые я не повторю. По их мнению получалось, разумеется, что я специально сбежала с урока, чтобы по-быстрому перепихнуться со Смыковым, пока никто не видит. Я им даже ответила, не удержалась, но вышло только хуже, потому что так ругаться я не умею, куда мне до них, а глаза у меня на мокром месте всю жизнь, поделать ничего не могу: сорвусь – и сразу в слезы.

Альчук мела пол, плавно изгибаясь, она вообще у нас была королева, спокойная, как слон. Поскольку я собиралась пойти к окну «дореветь» и уже вся была нацелена на то, чтобы забраться на подоконник и высунуться на улицу, на воздух, ведро у меня из рук почти выпало, вода пролилась на пол, а я, не замечая, пошла дальше, споткнувшись о тряпку.

– Что ж ты делаешь, Соколова? – сказали мне в спину. – Зачем же ты воду льешь? Ты мне мусор весь залила, а я его теперь должна размазывать? Убери.

Альчук, конечно, королева и во всем всегда первая – но у меня, несмотря на мою признанную всеми глупость и неспособность сдержать слезы, когда надо, гордость тоже есть. В результате, из той самой гордости, возражать я не стала, а молча принялась мыть весь класс, сама. Альчук же заперлась, просунув швабру в дверную ручку, потом пошла, села на подоконник, на то самое место, которое хотела занять я, спокойно достала сигареты и стала курить. Курила «Мальборо», не что-нибудь.