А потом повалил народ. Половину сразу и не узнаешь. Мэри, Геля, Надюша…

– А это кто? Светка?!

– А тебя, ты думаешь, просто узнать?!

А потом, одна за другой, Мила и какая-то Марианна, которую я вообще не помню. Ждали Василису с Белкой, но у них что-то там с машинами случилось. В общем, решили начинать…

Очень скоро все настолько раскрепостились, что уже можно было не скрывать – конечно, всем хочется поговорить о себе. Когда еще найдешь такую благодарную аудиторию – а тут повод есть, столько лет не виделись. Как же приятно все-таки оказаться в шумной дамской компании, я совсем отвыкла от этого при своей кочевой жизни. Девчонки придумали, что будем все на камеру снимать – увековечим, как говорится, для истории…

Очередь свою я как могла оттягивала – и подарки я еще не всем подарила… И на кухне там что-то осталось, надо бы принести… Но вот бутылочка крутится снова, и мне уже не отвертеться – рассказывай, говорят. Им легко – мне такое надо рассказывать, что не поймешь вообще – надо ли. Но вроде все свои, и нехорошо их обижать – они-то честно все про себя выложили. Сейчас придется их поразить – один пункт в этой истории явно будет неожиданностью. Ну что ж…

А начинать все-таки надо с тех времен, когда я еще ни с кем из них не познакомилась и Ленинград видела только на открытках – с родного города, с начала.

«Школьные годы чудесные…»

– Соколова, ты дура!

Я стояла в коридоре, ругала себя последними словами и рыдала. Дверь класса захлопнулась за мной с таким треском, что где-то на потолке стала сыпаться штукатурка; когда я отворачивалась от окна, я видела этот усеянный штукатуркой пол и начинала рыдать еще сильнее – выйдет литераторша, заметит, заорет и уж точно потащит к директору. Хотя выбегать с рыданиями посередине урока – для нее само по себе преступление.