Из окон небольшого здания во дворе мэрии, где в войну размещалось гестапо, а теперь была музыкальная школа, доносились звуки. С их помощью можно было заставить любого обладающего маломальским музыкальным слухом человека рассказать все, что было и чего не было, даже без помощи гестаповских методов воздействия. Будущие Рихтеры и Ростроповичи, папы которых платили за них круглые суммы, а мамы заставляли показывать свое «мастерство» перед гостями, мучили инструменты. Впрочем, на мужиков, занявших столик у полностью погруженного под землю раскрытого окошка, музыка не оказывала никакого воздействия...

В двери буфета Каравашкин вошел, уже не торопясь – не хотелось ронять свой авторитет перед корешами. При появлении Гриши они вперили в него натужные мутные взгляды. «Атаман» подошел к стойке:

– Ирочка, золотце, дай нам, чтоб горела...

– Вы бы еще в шесть утра приперлись... Нету у меня ничего. Не завезли.

– Во, бля... – разочарованию компании не было предела.

– Идите в Анькин магазин, тут ближе всего. А у меня только коньяка пара бутылок.

– Ну че, народ, будем по-нашему или как интеллигенты? – вопросил Гриша. – У меня аж пять тысяч на кармане.

– Да ну его на хрен, тот коньяк, с него только «Кровавую Машку» делать. Пошли к Аньке, – высказал Балда общее мнение, и они двинулись в сторону магазина, где и при социализме, когда магазин принадлежал государству, и при капитализме, когда его приватизировал какой-то жук из местных, торговала одна и та же Аня, вечная Аня, просто Аня...

К вечеру им стало совсем хорошо. Водки, поскольку предстояло «дело», брать не стали, а ящик «чернил» сильно поднял тонус – ноги, правда, стали несколько ватными, но Гриша расслабиться не дал. Десяток «пузырей» он предусмотрительно заныкал с помощью престарелой матери Толика, действовавшей по принципу «только бы этому алкашу меньше досталось».