— Руфус, сын мой, я возлагаю на тебя почетное право и обязанность отомстить за наши беды роду Грэнвиллов. Носи свое имя с гордостью — особенно перед теми, кто отдал его на поругание. Я верю — ты сумеешь восстановить справедливость, несмотря на то, что тебе придется стать изгоем и жить среди отверженных.

Руфус с трудом сглотнул, не сводя глаз со скатанного пергамента. Суровые слова отца железными тисками сдавили ему сердце. Ему недавно, исполнилось восемь лет, однако мальчишеские плечи гордо расправились, принимая на себя тяжкий груз.

— Ты клянешься мне сделать это?

— Клянусь, — сумел ответить Руфус. Однако собственный голос показался ему каким-то странным.

— Тогда ступай. — Отец положил руку на голову сыну, даруя краткое благословение, поцеловал жену и решительно подтолкнул ее к потайному лазу. Руфус на миг оглянулся, и его глаза ярко сверкнули в лучах лампы, которую высоко поднял над головой посыльный. Это уже не были глаза беспечного, наивного восьмилетнего сорванца. В них затаился глубокий страх перед грядущими испытаниями и суровое чувство долга. Затем мальчик повернулся и скрылся вслед за матерью в темном проходе.

Посыльный ушел за ними, и дверь на отлично смазанных петлях вернулась на место.

Уильям покинул кабинет. По широкой лестнице он спустился в выложенный мрамором холл и вышел на парадное крыльцо. С верхней ступеньки граф окинул взглядом явившихся за ним людей. Вот он, человек, которого Уильям почитал своим другом… человек, который явился сегодня, чтобы лишить графа его дома, его земель и фамильной чести.

Их взгляды пересеклись, и в воздухе повисло напряженное молчание. Уильям Декатур заговорил первым, и, хотя он не повышал голоса, каждое слово падало тяжело, как камень:

— Итак, Грэнвилл, вот что ты называешь дружбой.

Джордж, маркиз Грэнвилл, послал коня вперед. Рука взмахнула в воздухе словно в знак протеста:

— Уильям, я пришел сюда не враждовать, но…