Прошло много месяцев, прежде чем на меня стали действовать уговоры Чанно, и я начала потихоньку возвращаться к нормальной жизни. Чанно не дала мне обезуметь от отчаяния. Она считала, что с помощью боли Бог просто защищает нас от чрезмерных опасностей и ран.

— Ты ведь не стала бы прикасаться к раскаленной плите после первого ожога, так ведь? — все время повторяла она, предоставляя мне возможность мысленно проводить параллели с моей ситуацией.

Все дело в том, что, несмотря на ее глубокую любовь ко мне и заботу, она считала неприличными откровенные нравоучения. Ее иносказания, доходчивые и убедительные, вливались в мое сознание плавно, как молоко. Они были питательными, но не несли в себе цинизма. Пусть Чанно не умела писать и читать, она была тем не менее мудрее всех мудрецов на свете. Уж кому, как не мне, знать об этом! Ведь большую часть из них я считала родственными душами, хотя все они проживали на разных континентах.

В ноябре 1974 года, после окончания военного училища, мой брат потребовал, чтобы ему разрешили вернуться домой. Мама согласилась.

— Замечательно, — обрадовалась она. — Училище сыграло свою роль, и Лал стал мужчиной.

Я спросила себя, что она имела в виду: строгую дисциплину и образование или эмоциональный холод, который он уже начал проявлять? По мнению мамы, мужчины вообще не должны выказывать никаких чувств. Наверное, в этом отношении в ней самой соединились черты и мужского и женского характеров.

Мое воображение начало рисовать картины одна ужаснее другой. Мне привиделось, как голова или сердце брата распухли от неудовлетворенных низменных желаний, которые он вынужден скрывать. Если так, то скоро я получу ответ на давно мучивший меня вопрос: где же все-таки живет душа — в сердце или в голове?