— Что еще? — насторожилась Клава.
— Вы, я вижу, женщина работящая. А муж ваш… Лицо у Клавы стало суровое. Значит, не. только я говорю ей об этом.
— А что муж? — вспыхнула она.— Что вам мой Тихон сделал плохого?
— Ничего плохого,— сказал я как можно миролюбивее.— Только ведь у нас все работают. В колхозе рук не хватает.
— У вас есть жена?
— Нет, не обзавелся еще.
— Тогда другое дело,— усмехнулась она, как бы говоря, что я ее не пойму.— Может быть, он больше меня вкалывает.
— Это где же?
— Дома, вот где! И обед приготовит, и детей накормит, а у нас их трое. Приду с работы, руки отваливаются, а он на стол соберет, поухаживает.
— Несерьезно вы говорите, товарищ Лохова. Это не дело для мужчины.
— Почему же не дело? Вон жена Павла Кузьмича, парторга, кровь с молоком, а дома сидит. Павел Кузьмич мало что на работе мотается, еще и за коровой приглянет и хату сам побелит. А поглядишь — в чем только душа держится?
— Одно дело — помогать жене по хозяйству, а другое— только этим заниматься. У нас по закону все мужчины должны работать.
— У нас по закону равноправие,— отпарировала Клава.— Чи мужик деньги в дом несет, чи баба, не важно, стало быть.
— Нет, важно.
— Так что, товарищ участковый, прикажете тогда мне работу бросать? Я несогласная. Работа моя мне нравится, сами говорили, люди довольны. А какую пользу в колхозе мой Тихон принесет, еще по воде вилами писано. Уж лучше пускай дома сидит. Моей зарплаты нам хватает. И мужик он, вдобавок, такой, каждой бабе пожелаю.
Я не знал, что ей возразить. Хорошо, в это время зашла за покупками какая-то бабка.
— И нечего записывать его в тунеядцы,— закончила Клава.
— Нассонову я тоже об этом сказала. И всем скажу…
Я поспешил на улицу.
— Зеленый…— проскрипела мне вслед старуха. Я это услышал и выругался про себя. А та добавила: — Но симпатичный.