— Это было давно! — отмахнулась Ванесса, давая понять, что продолжать этот разговор она не собирается.

— Я сама помою посуду. — Лоретта начала собирать тарелки. — А ты, может быть, сыграешь что-нибудь? Мне бы хотелось услышать, что ты снова играешь здесь, в этом доме.

— Хорошо. — Ванесса шагнула к дверям.

— Ван?

— Да?

Интересно, назовет ли она ее когда-нибудь мамой.

— Я хочу, чтобы ты знала, что я очень горжусь твоими достижениями.

— Вот как?

— Да. — Лоретта внимательно посмотрела на дочь, жалея, что у нее недостает смелости обнять ее. — А у тебя какой-то несчастный вид.

— Я вполне счастлива.

— А если нет — ты ведь не скажешь?

— Вряд ли. Мы ведь совсем друг друга не знаем.

«Что ж, по крайней мере, это честно, — подумала Лоретта. — Больно, но без обмана».

— Надеюсь, до твоего отъезда мы успеем познакомиться поближе.

— Я приехала, чтобы получить ответы на некоторые вопросы, но я пока не готова их задать.

— Ничего, мы подождем, Ван. И поверь: я всегда желала тебе самого лучшего.

— И отец всегда так говорил, — тихо заметила Ванесса. — Теперь, когда я стала взрослой, я все-таки не понимаю, что это значит. Забавно, не правда ли?

Она вышла из кухни и направилась в музыкальную комнату, чувствуя грызущую боль ниже груди. Прежде чем сесть за пианино, ей пришлось достать из кармана юбки пузырек и проглотить одну таблетку.

Она начала с «Лунной сонаты» Бетховена, играя по памяти сердца, отдаваясь тихой власти музыки. Сколько всего она переиграла в этой комнате! Час за часом, день за днем. По любви, но большей частью оттого, что так было нужно. К музыке она всегда питала смешанные чувства. С одной стороны, это была серьезная страсть, потребность творить и совершенствовать свое мастерство. Но в то же время над Ванессой довлел долг угодить отцу, который ожидал от нее невиданных достижений. И безуспешно — как она догадывалась.