— Ой, не надо, — поморщилась Ванесса. — Это не я. Она осталась в Вашингтоне.

— Перестань, — рассмеялась Джоанн, блестя синими, как у брата, глазами. — Ты — наша гордость. Бывает, промелькнешь в новостях, а в городе только и разговоров об этом. Ты ведь нас прославила.

— Как же, — улыбнулась Ванесса. — А у тебя прелестное гнездышко, Джоанн.

— Не понимаю, как это случилось! Я всегда думала, что буду жить где-нибудь в Нью-Йорке, ловить на улицах такси, ездить на бизнес-ланчи, все в таком роде.

— Здесь лучше, — Ванесса откинулась на подушки дивана, — гораздо лучше.

— Теперь я и сама так считаю. — Джоанн скинула туфли и спрятала ноги под диван. — А ты, наверное, не помнишь Джека?

— Совершенно не помню. Ты никогда о нем не говорила.

— В школе мы с ним не были знакомы, потому что он учился в старших классах. Ну и вот, сижу я как-то у папы в офисе… Ах да — тогда я работала помощником адвоката в Хагерстауне.

— Чего-чего?

— Это все в прошлом, — отмахнулась Джоанн. — Ну так вот: дело было в субботу, а Милли как раз заболела, ну я и пришла помочь папе вместо нее. Помнишь Милли?

— Конечно. — Ванесса улыбнулась, представив себе суровую ассистентку доктора Такера.

— Сижу я, значит, записываю кого-то по телефону, — продолжала Джоанн, — и тут вваливается Джек — шесть футов три дюйма роста, двести пятьдесят фунтов веса и ларингит. И этот медведь, жестами, как ковбой индейцу, толкует мне, что нет, мол, он не записан, но ему срочно нужно к доктору. Я и втиснула его между ветрянкой и воспалением среднего уха. Папа принял его и выписал рецепт. А через два часа смотрю — опять он! Сует мне какие-то жухлые фиалки и записку — приглашаю, мол, в кино. Ну как я могла отказать?

— Ты — не могла! — рассмеялась Ванесса. — Добрая душа.

Джоанн закатила глаза: