Как только она упаковала сумку, через боковую дверь влетел Шейн. Щеки его раскраснелись, он шумно затопал ногами, стряхивая снег на старый, истертый половичок.

— Ты не передумала? — спросил он. — Сегодня холоднее, чем обычно, да к тому же снег может пойти.

Дженни взяла нагруженную сумку и вместо ответа театрально закатила глаза. Шейн усмехнулся.

— На, держи, — она отдала ему сумку. — Поехали.

Он только улыбался и качал головой, пока Дженни застегивала куртку, натягивала шляпу и перчатки.

— Ну, готова? — спросил он, держась за дверную ручку-шар.

— Готова.

— Кстати, ты не разговаривала с Баком, когда была в кладовой?

— Разговаривала. А что?

— Ничего странного в нем не заметила?

Дженни с трудом удержалась от смеха. «Ничего странного в нем не заметила?» Бак всегда странный.

— Я серьезно, — настаивал Шейн. — Вы с ним спорили?

— Нет, — ответила Дженни. Ей не понравилась перемена в тоне. — Мы просто разговаривали. Я объяснила, что мне нужно, он показал, где висят сумки, я поблагодарила. Вот и все. А в чем дело?

— Когда я пришел в кладовку, чтобы взять одеяла, он стоял в дверном проеме какой-то ошарашенный. Даже не узнал меня сначала. Потом буркнул, что уедет на несколько дней, чтобы я не беспокоился.

Все с тем же хмурым выражением лица Шейн открыл дверь и пропустил Дженни.

Они молча седлали лошадей, и Дженни вспомнила разговор с Баком. Единственное, о чем она не сказала Шейну, — это о странном вопросе касательно ее индейского имени…

Солнце скрылось за огромным набухшим облаком, стало заметно холоднее. Дженни ехала следом за Шейном по знакомой тропе, вверх по склону. На вершине холма он подождал ее. Дженни остановилась рядом, подняла шарф до носа, повязала его туже и подтянула шнурки куртки — снизу, на поясе и у капюшона. Шейн смотрел куда-то вдаль, на восток, и Дженни, проследив направление его взгляда, увидела десятка два овец, скучковавшихся у двух грузовиков: рабочие, открыв задние борта, кормили животных.