С ней был отец. Он стоял, указывая рукой на висящую на стене картину. Патриция прекрасно помнила эту картину — она была гордостью его коллекции, но в темноте она никак не могла понять, на что именно он показывает, и начала плакать. Отец, казалось, даже не заметил этого.
Как странно, думала она, что он не замечает моей слепоты. Надо сказать ему об этом.
— Папа, я ничего не вижу!
Но в это время к дому подошли враги. Было слышно, как они ломают двери и переговариваются друг с другом… И вот они уже проходят мимо Патриции темными рядами.
Ей казалось, что она окружена стадом диких буйволов, которые почему-то щадили ее на своем пути.
Отец куда-то исчез, и Патриции стало очень страшно. Она стояла совсем одна, одетая только в пижамку, а вражеские солдаты уже заполнили дом, и повсюду раздавались их громкие возгласы. Патриция была слишком мала и слишком испугана, чтобы предпринять что-то для своего спасения. Она просто стояла и смотрела на них глазами, полными ужаса.
— Ну-ка, девочка, — сказал вражеский командир, подходя к ней и с улыбкой беря ее на руки, — покажи мне дорогу.
Его сабля страшно лязгала о пряжку ремня, и испуганной Патриции казалось, это серебряная змея извивается в ножнах. Но его улыбка была покровительственной, почти отцовской.
— Теперь туда! — сказал он и с торжеством засмеялся. Он поднимал ее все выше и выше, а гром пушек и лошадиных копыт становился все громче и настойчивее, его уже просто невозможно было выносить…
Она проснулась с криком ужаса, услышанным сиделкой как слабый стон.
— Вам сделать укол обезболивающего? — спросила она.
В первый момент слова показались такими же чужими и странными, как и стены, окружавшие Патрицию. Все еще ошеломленная яркостью своего кошмара, она силилась понять, где она находится.
Простыни были прохладными и приятными на ощупь, но она едва чувствовала их из-за странного гула в голове. Постепенно этот гул приобрел отчетливые очертания и превратился в неописуемую и немыслимую физическую боль. Она была невероятно острой и сильной, но с каждой секундой становилась все сильнее.