И сильнее…

Краем глаза Патриция заметила свою ногу, поднятую на растяжке. Где-то справа от себя она увидела размытую фигуру врача, входящего в комнату. А затем случилось то, что последний раз было с ней в полузабытом детстве — Патриция заплакала.

— Все хорошо, все хорошо, — успокаивающе сказала сиделка и слегка потрепала ее по плечу.

— Дайте-ка мне поднос, Хелен. — Это был голос врача. — Сделаем ей сто кубиков демерола внутримышечно. У нее сильные боли.

Время остановилось, парализованное невыносимым физическим страданием. Она почувствовала, как твердые руки сжали ее руку, и тонкая острая боль, смешная по сравнению с той Болью, пронзила предплечье. С удивительной отчетливостью она ощущала, как жидкость растекается под кожей.

Потом ее вдруг одолела невероятная слабость, как будто пространство вокруг заполнилось ватой. Все куда-то отдалилось, стало приглушенным, замедленным. Что-то наваливалось на нее и душило, но одновременно приносило облегчение. Постепенно это новое ощущение совершенно поглотило прежний сумеречный мир страдания и сочувственных, но бесполезных человеческих голосов.

Наверное, я умираю, вяло подумала Патриция, медленно вплывая в море абсолютного безразличия. Эта мысль показалась ей почти успокаивающей по сравнению с тем ужасным и нескончаемым мучением, которое совершенно ее обессилило.

— Дженни, — прошептала она, но те, кто продолжали существовать в этой гулкой темноте, ее уже не услышали.

Патриция заснула.

Первое, что она увидела, когда снова проснулась, были солнечные лучи. Они безжалостно вонзались в глаза и разжигали в ее голове пожар. Этим пожаром была все та же невыносимая, оглушающая боль.