Слова вдруг стали казаться ей какими-то странными, как будто она слышала их первый раз…

Туман… Дурман… Роман…

Ей казалось, что она громко смеется над нелепостью происходящего вокруг и внутри нее. На самом деле Патрицию уже везли по коридору в операционную, и она пыталась ответить на какой-то вопрос о гольфе, заданный одним из санитаров. Но она не могла подобрать ни слова, и губы не повиновались ей.

Затем над ней склонились люди в халатах. Она узнала голос доктора Майера, хотя теперь он звучал резко и повелительно. Анестезиолог, пожилой добродушный человек в очках, ввел иглу ей в вену и сел рядом с ней. Через какое-то мгновение Патриция услышала:

— Она готова, доктор.

Она вдруг испугалась, что операция вот-вот должна начаться, а она все еще находится в сознании. Теперь она боролась со своим рассудком, заставляя его отключиться.

Не волнуйся, скоро все опять встанет на свои места, говорила она себе. Скоро ты опять сможешь принимать решения, распоряжаться своей жизнью и заботиться о Дженни.

Патриция слишком привыкла сама отвечать за себя и за свою дочь, и никто не мог этого изменить, даже Рональд Флетчер. Но сначала она должна была вырваться из чуждого ей мира боли и страха.

И усыпленная наконец наркозом, Патриция погрузилась в мир воспоминаний. Она снова была ребенком и сидела, как недавно ее дочь, на коленях у мужчины, сильного, надежного и непоколебимого, как скала. Это было жарким летним вечером в далеком городке, на крыльце дома, стоящего на тихой улице…

3

— Пойдем-ка спать, радость моя, иначе мы с тобой сейчас уснем прямо здесь.

Голос Патрика Лейна, медлительный и слегка скрипучий, как его любимое старое кресло-качалка, сопровождал окончание каждого дня маленькой Патриции, и она всегда с нетерпением ждала этих минут. Ей, конечно, нравилось, когда он хвалил ее за успехи в, школе, следил за ее играми с соседскими детьми или, рассеянно гладя ее по плечу, слушал, как она что-то ему рассказывает.