— Ты-то разе виноват? Война, — успокаивала Никитична.

Сева уронил голову на стол. В голове шумело, мысли путались, не отпускала главная — он немецкое отродье. Умиротворенного спокойствия, пьяного безразличия не наступало,

— Заварила, мать, кашу! Сами не схоронили бы? — выговорил Петр матери, когда Сева задремал, или только надолго замолк.

— Лиза упросила. Всю жизнь держалась, а нынче не стерпела. Сколько отговаривала.

— Представляю, как отговаривала. Жил парень спокойно, считал, родители погибли. Может героями. Теперь… Фрицево семя. Как жить дальше? Ой, бабы!

… К утру, Елизавета Петровна умерла.

***

День похорон выдался по-осеннему дождливым и холодным. Сельское кладбище, окруженное островком голых берез и тополей с вороньими гнездами, довольно далеко от села, на взгорье. Когда-то стояла здесь и небольшая церквушка, остались одни стены. Мужики привезли на телеге гроб, с десяток старушек вынуждены были тащиться в гору пешком. Могилу для Елизаветы Петровны выкопали рядом с тремя молодыми березками, тесно прижавшимися друг к дружке. Никитична всплакнула. Сева с утра был в изрядном подпитии и, теперь, обняв березку, не очень понимал, что происходит. Одна из женщин подсказала бросить горсть земли на гроб матери, кинул несколько комьев, вытер руки о куртку.

Поминки с даровой выпивкой собрали в избу Агафьи Никитичны Лизиных однолеток и молодых, не знавших покойную, но охочих выпить на дармовщину. Односельчане постарше вспоминали её мужа Егора Ивановича, войну и немцев. О Лизе говорили мало, больше волновали сегодняшние дела, приближающая посевная. С интересом рассматривали Севу, шептались с Никитичной. Сева был здесь чужой. События последних дней развивались слишком стремительно, чтобы осознать всю их значимость. Даже когда односельчане подтвердили, что Лиза отдала в детский дом ребенка, зачатого от квартировавшего немецкого офицера, Сева не примирился с правдой.