— Сейка, Сейка, — простонала больная и откинула голову.

— Доктора! Есть у вас доктор? — закричал испуганно Сева.

— Фельдшар. Доктор не приедет. Не жилец Лиза, сказал, — Никитична поправила больную, положила подушку повыше. — Отойдет, родимый, отойдет. Фельдшерица укол сделает. Пойдем, покуда ко мне.

Сева уставился на умирающую, и не слышал Никитичны. Его ли мать, чужая — все одно жалко старушку. Вспомнил, какой представлялась мать в детдоме: молодая, красивая хохотунья в платье в синий горох, как у Светланы Агеевны, учительницы в первом классе. Никак, не старой и жалкой.

— Пошли, я сноху пришлю к Лизавете.

Никитична ушла, а он все сидел, не в силах оторвать взгляда от умирающей. "Неужели она и есть мать, которую искал всю жизнь"? Пришла молодая женщина, взяла Севу за руку.

— Пойдемте.

Он неохотно подчинился и пошел за ней в соседний дом.

В избе Ереминых светло и уютно. На полу домотканые коврики, на окнах цветы, телевизор "Рекорд", завешенный салфеткой. В сравнении с домом Елизаветы Петровны здесь жили даже богато. Сын Никитичны Петр радушно встретил Севу. На столе появляется бутыль самогона, соленья. Агафья Никитична накрывала на стол и рассказывала.

— Егор вернулся с фронта, увидел — в семье пополнение, и подался в город. Лизке тут прохода не дают. Немецкая подстилка, шлюха. Пацаны в тебя каменьями, как в паршивую собаку. Ну и надумали отдать в детский дом. Вместе отвезли в Стародубск. Егор и нынче не приехал. Отписала ему: Лизка помирает, приезжай. Не простил. Не приехал. Вот они, мужики, ни какой жалости! До войны счастливее пары не было.

Петр тем временем наполнял стакан за стаканом, Сева пил и не хмелел. Больше он не сомневался мать или не мать. Никитична вспоминала новые подробности.

— Фашистское отродье, фриц, — заплетающим голосом повторял он за Никитичной. — От-ро-о-дье! Были они в детдоме. Лупили их! 3а дело и так. Фриц! Понимаешь, Петя, я фриц? — спрашивал он сына Никитичны.