«Моя дорогая, ты так благоразумна! — всегда говорила мне Джина.— Если бы я могла быть такой, как ты!»

Но Джина была совсем непохожа на меня. Я даже удивлялась тому, что тесная связь между нами не оборвалась после смерти родителей. Джина была моложе меня на пять лет; соответственно Новая Англия оказывала на нее свое влияние в течение меньшего времени. Когда она работала в Нью-Йорке, я сначала добросовестно старалась приглядывать за ней, но в конце концов сдалась. Это отнимало слишком много сил, и я не хотела ссориться с Джиной, критикуя ее поведение. Мы разошлись в разные стороны. Я была вознаграждена за свою терпимость позже, когда Джина отправилась в Голливуд; она забрасывала меня оттуда торопливыми письмами, в которых рассказывала о своей работе и крайне запутанной личной жизни. Очевидно, моя сдержанная снисходительность, в которой наши родители усмотрели бы трусость, позволила Джине сделать меня своей наперсницей. Почта из Калифорнии приходила весьма регулярно. Первое время Джина пыталась звонить за счет вызываемого абонента, но я отнеслась к этому без восторга.

«Только три минуты,— говорила я сестре.— Извини, но я сейчас на мели. Не хочу обедать и завтракать одним йогуртом».

«Но, дорогая, ты не можешь быть бедной!»

Голос Джины при этой мысли становился таким взволнованным, что меня охватывали теплые чувства к сестре.

«Я думала, что ты зарабатываешь уйму денег, обучая этих несносных детей...»

«По-моему, сниматься, как ты, в тридцатисекундной рекламе мыла — гораздо более прибыльное занятие»,— сказала я и, тут же почувствовав себя виновной в чрезмерной скупости, заставила Джину проболтать десять минут и отказалась от покупки пластинки с записью «Антония и Клеопатры» до лучших времен...