Джина, однако, отреагировала на мой намек, и вскоре от нее стали приходить письма. Я ощутила, что прошла мимо своего призвания — я бы могла с успехом вести в женском журнале колонку для дам, нуждающихся в совете и утешении. «Не знаю, что тебе сказать,— рассеянно писала я в одном из своих первых ответных посланий.— По-моему, мое мнение окажется для тебя совершенно бесполезным. Если я старше тебя на пять лет, это еще не означает, что я должна обладать универсальными познаниями в области человеческих отношений».

«Но ты такая благоразумная! — прочитала я в следующем письме Джины. — Такая здравомыслящая! Если бы ты знала, как важно, живя в этом кошмарном, сумасшедшем городе, иметь, пусть где-то далеко, близкого тебе человека, способного трезво рассуждать и нормально вести себя...»

Думаю, я стала для нее заменой родителей, символом упорядоченного мира, который она помнила с детства, и, хотя ничто не заставило бы Джину вернуться к строгой дисциплине новоанглийской жизни, ей, очевидно, было приятно сознавать, что этот уклад до сих пор существует и в случае необходимости примет ее в свое лоно.

Через несколько месяцев этой странной переписки я обнаружила, что люблю Джину гораздо сильней, чем в ту пору, когда мы обе жили в Нью-Йорке; расстояние укрепляет приятные иллюзии. По дороге в Париж, где ее ждала работа фото модели, она оказалась в Нью-Йорке; мы провели вместе замечательную неделю, но я не могла скрыть от себя то обстоятельство, что при расставании испытала легкое облегчение. Я казалась себе тихим, укромным домиком, стоявшим на спокойной, тенистой улочке и внезапно оказавшимся в эпицентре смерча, который оторвал его от земли, трижды перевернул в воздухе и швырнул на прежнее место.

К тому июльскому дню, когда я вернулась к себе после прогулки по Пятой авеню, Джина находилась в Париже уже шесть месяцев.